„Man citādi nekas nekait. Uzņemu tik uz krūti un saku – Darbs saldina dzīvi”, ziņo mans vectēvs – vēstulē, ko atradām paglabātu graudu mucā bēniņos un kas tapusi ap pagājušā gadsimta vidu tālu no šīs ģeogrāfiskās vietas – tur, kur darbs bija daudziem, bet humora izjūta saglabājās dažiem. Mēs satikāmies jau tur – kur viņš

Tai miglai cauri neredzēja māju, un rūgteni tur smaržoja pēc rudens lapām, un kaut kut tālumā jau atkal lija, un klusi paukšķot krita āboli. Ir abi labi gados, jau mēnešiem no mājām viņa neiziet, un viņš vairs nerunā, kopš eņģelis pie viņa darbā parādījās, jo viņu mājās auksts, tur sen kā nekurina. Čīkst rīta vējā

Mums, kas vecumu pazīst tikai teorētiski, labpatiktos domāt, ka vecumam piemīt zināms skaistums. Teiksim, vecums ir tāda klusa, harmoniska aleja vecā muižas parkā. Apgarots, vientuļš stāvs soļo zaļajā gaitenī, līdz izzūd skatienam, atstājot mazliet siltuma un nedaudz skumju. Mēs nejēdzam nenieka. Mēs tikai pielaikojam vecumu soli pa solim, nemanot, kā ik pa brīdim garām pazib

Я часто их вижу, прогуливающихся по тропинкам, одними и теми же маршрутами. Многие из них выходят «на обход» со своими собаками. Двигаются они неторопливо и по пути обмениваются новостями с такими же как они неповоротливыми, спокойными людьми. Они, кажется, очень сосредоточенны на каком-то внутреннем процессе. Что это за сосредоточенность? Мне кажется это концентрированность человека, чувствующего

Дед мой умер в прошлом году. Родственики поставили на его могиле некрасивый памятник с богородицей. А он был материалист. И я материалист от него, и знаю, что ему нравились праздники – Сретенье, Успенье, Покров и другие, а в бога он не верил и попов за мужиков не считал. Когда дед был молодой и у них

Странно… Как-будто стоишь на краю пропасти, внизу всё в белом тумане. Не видно не зги. И слышишь голоса издалека, из этого тумана. Они зовут тебя по имени. По имени, которое ты и сам, оказывается, до сих пор не знал или накрепко забыл. А вот они позвали, и ты вдруг вспомнил, что оно твоё, это имя.